Место рождения: Няндома
Год рождения: 1965
Профессия: художник и публицист.
«Няндома для меня – это родной любимый город, школа, школьные друзья, родители, родные могилы, друзья, люди, идущие со мной по жизни, необыкновенный северный климат, морозная снежная зима и жаркое лето с белыми ночами и тайга, которую я всегда вижу в свое окно, любовь, судьба и вся моя жизнь».
История города – это не только дома, улицы, проспекты, переулки, но и люди, их судьбы и вещи...
Наверное, у каждого найдется дома вещица, которая всегда существовала рядом, которую помнишь и без которой не можешь представить свою жизнь.
Вещь может стоять в шкафу, на полочке, в серванте или в каком-нибудь углу дома. Если бы её не было, это был бы
другой интерьер, другая жизнь, другая судьба. Вот и у нас в доме была такая вещь – мамина швейная машинка.
Мне она всегда казалась старой, древней. Машинка называлась «кабинетной»: из большой тяжеленной тумбочки, у которой открывалась дверца и откидывался верх, откуда-то из недр доставалась машинка типа
«Зингер», но сделанная на Подольском заводе швейных машинок. На стержень вверху машинки насаживалась катушка ниток, а под иголку вставлялся челнок с нитками
для двойной строчки.
Еще было большое колесо, как штурвал корабля с тросами, к которому была приделана педаль,
на неё нужно было давить ногами, чтобы машинка шила. На дверце были поворотные полочки, в которых лежала всякая всячина: нитки, иголки, пуговицы и мелочь, в которой я, маленькая, любила порыться.
Эта машинка переезжала с нами из квартиры в квартиру, из дома в дом. Сначала с улицы Колхозной на улицу Загородную, потом на улицу Молодёжную, в самое её начало, и ещё раз на улицу Молодёжную, но уже ближе к кладбищу; последний её переезд был на улицу Строителей.
Мама моя была белошвейкой, но из-за моей болезни ей пришлось поменять работу, а машинка так и осталась нашей кормилицей и поилицей. Меня каждый год возили к морю на лечение, поэтому деньги были нужны. Мама
умудрялась обшивать не только нас с сестрой, но и три улицы: Загородную, Молодёжную и Каменную.
Шила она просто, но хорошо, и отбоя от клиентов у неё не было. Брала недорого: например, за пошив дамского платья давали рубля три, но зато нам перепадали разные дефицитные продукты: мясо, колбасы и другие деликатесы. Я с самого раннего детства разбиралась в
вытачках, проймах, выкройках и различных материалах.История города – это не только дома, улицы, проспекты, переулки, но и люди, их судьбы и вещи...
Наверное, у каждого найдется дома вещица, которая всегда существовала рядом, которую помнишь и без которой не можешь представить свою жизнь.
Вещь может стоять в шкафу, на полочке, в серванте или в каком-нибудь углу дома. Если бы её не было, это был бы другой интерьер, другая жизнь, другая судьба. Вот и у нас в доме была такая вещь – мамина швейная машинка.
Мне она всегда казалась старой, древней. Машинка называлась «кабинетной»: из большой тяжеленной тумбочки, у которой открывалась дверца и откидывался верх, откуда-то из недр доставалась машинка типа «Зингер», но сделанная на Подольском заводе швейных машинок. На стержень вверху машинки насаживалась катушка ниток, а под иголку вставлялся челнок с нитками для двойной строчки.
Еще было большое колесо, как штурвал корабля с тросами, к которому была приделана педаль, на неё нужно было давить ногами, чтобы машинка шила. На дверце были поворотные полочки, в которых лежала всякая всячина: нитки, иголки, пуговицы и мелочь, в которой я, маленькая, любила порыться.
Эта машинка переезжала с нами из квартиры в квартиру, из дома в дом. Сначала с улицы Колхозной на улицу Загородную, потом на улицу Молодёжную, в самое её начало, и ещё раз на улицу Молодёжную, но уже ближе к кладбищу; последний её переезд был на улицу Строителей.
Мама моя была белошвейкой, но из-за моей болезни ей пришлось поменять работу, а машинка так и осталась нашей кормилицей и поилицей. Меня каждый год возили к морю на лечение, поэтому деньги были нужны. Мама умудрялась обшивать не только нас с сестрой, но и три улицы: Загородную, Молодёжную и Каменную.
Шила она просто, но хорошо, и отбоя от клиентов у неё не было. Брала недорого: например, за пошив дамского платья давали рубля три, но зато нам перепадали разные дефицитные продукты: мясо, колбасы и другие деликатесы. Я с самого раннего детства разбиралась в вытачках, проймах, выкройках и различных материалах.
57 лет,
Лауреат I степени
Все предки со стороны моей матери были коренными северянами, уроженцами поселка Шалакуша Няндомского района Архангельской области. Мои прапрабабушка и прапрадед были зажиточными крестьянами, у них был дом, скот.
У бабушки был чрезвычайно серьезный характер. Когда её дочь, моя прабабка, вышла замуж без родительского благословения, мать не разговаривала с ней целый год и пришла к ним в дом только к рождению первого ребенка – принесла приданое для младенца. У прадеда и прабабки родилось шестеро детей: три мальчика и три девочки. Мальчики умерли в младенчестве, а на девочек в то время земли не полагалось, к тому же дед, который начал строить большой дом, вскоре заболел и умер, и наша семья
постепенно стала нищать.
Дочери у бабушки выросли, и в это время в поселке появился Павел Иванович Околыхин, мой будущий дед. У нас сохранилась единственная его фотография: бабушка стоит, держась за его плечо, а он сидит на стуле.
Дед был очень высокий, красивый, похожий чем-то на киноактера Геннадия Юхтина. Над лбом у него был завиток, который всем нам передался по наследству.
Ему так понравилась моя бабушка, что он стал настойчиво за ней ухаживать, мог целую ночь просидеть на завалинке под её окнами и играть на балалайке. Видимо, любовь к музыке у меня от него. Хоть моя прабабка и была против этого брака, они все равно поженились.
Шли годы, у них родились двое сыновей. Дед работал бригадиром плотников, и вся Шалакуша тридцатых годов была отстроена им. Бабушка уговаривала достроить отцовский дом, но он всегда ей отвечал, что «сначала надо для людей, а потом для себя». Времена были тяжелые, голодные.
Однажды дед с бабкой поехали в Архангельск за «коммерческим» хлебом, взяли хлеба целый чемодан. На вокзале дед строго-настрого наказал ей не открывать чемодан, пока они не сядут в поезд, а сам куда-то отошел. Но моей бабушке так захотелось хлебушка! Она решилась открыть чемодан, и тут же к её горлу был приставлен нож. Мужской голос сказал: «Только пикни, зарежем сразу». Чемодан из рук выхватили и скрылись в неизвестном направлении. Как же ругался мой дед, когда увидел, что чемодан с хлебом уплыл из рук моей бабки!
В ту пору рожали дома, и роды у неё принимала свекровь. Кто-то надоумил моего деда, что если во время родов мельком взглянуть в окно того помещения, где рожает женщина, то можно увидеть судьбу ребенка. Мой дед так и сделал.
Когда родилась моя мама, отец забежал в дом, схватил её и стал целовать прямо немытую. Что он увидел в окно, он никому не рассказал, только когда выпивал с мужиками в компании, то всегда говорил, что дочка у него будет несчастливая. На этот мамин рассказ я всегда отвечала, что, наверное, он увидел меня: рождение больного ребенка всегда огромное испытание и горе для семьи.
Однажды с дедом стали происходить странные вещи: по рассказам бабушки, когда они ложились спать, он говорил ей: «Держи меня, Нюшенька, крепче. Какая-то неведомая сила тянет меня из дома».
Вскоре в селе появились сотрудники НКВД, и вся бригада моего деда, все десять человек, были арестованы.
Бабы прибежали на станцию, где стояла машина с арестованными. У одной из женщин отказали ноги, и её тащили волоком. Мой дед сказал своей жене, что он ни в чём не виноват и что завтра его вернут домой.
А еще сказал, что если вдруг она без него выйдет замуж, то вернется, наступит ей на одну ногу, возьмет за другую и разорвет пополам. Машина уехала, а моя бабка осталась одна с тремя детьми мал мала меньше: старшему пять, среднему два, а младшей всего восемь месяцев.
Когда моей матери было три года и моя бабка поехала с ней в Вологду, чтобы узнать о судьбе мужа, ей сказали, что у её мужа золотые руки и он нигде не пропадет.
И тут началась совершенно мистическая история. Ещё до войны моей бабке приснился сон, который сбывался целых двадцать лет. Приснилось ей, что к ней пришел где-то сгинувший муж и говорит:
– Отдай мне, Нюшенька, сыновей.
– Что ты, Павлуша, – отвечает она ему, – я тебе сыновей не отдам.
– Отдашь, – и кладет ей на стол триста рублей красными десятками.
Многие из нас помнят те деньги, которые вошли в обиход после денежной реформы 1961 года. По соседству с бабушкой жил хиромант Архипович, к которому она любила ходить играть в карты. Однажды он поглядел на линии её руки и сказал, что она потеряет всех своих детей, когда им исполнится 11 лет. Первым умер старший сын Володя. Бабушка рано закрыла топленую печь, и они всей семьей угорели. Володю вытащили в тридцатиградусный мороз голым на улицу, долго приводили в чувство и сильно простудили. Он долго и мучительно умирал.
Была война, с продовольствием стало совсем плохо. Моя мама ходила в детский садик, там детей кормили, но выносить из сада еду не разрешалось, однако моей матери удавалось вынести во рту кусочек хлеба для брата Саши, который приходил за ней, а когда ей этого не удавалось, получала от него затрещину.
Саша умер в 1946 году от той формы менингита, которая уносит ребенка за сутки. Моя бабушка тогда работала на заводе и ушла в ночную смену. Дети были одни, у мальчика поднялась температура, он впал в беспамятство, начал бредить. Когда бабушка пришла домой на перерыв и позвала фельдшера, та, взглянув на ребёнка, сказала: «Не переживай, Аня, мальчик к утру поправится».
К утру Саша умер. Мама моя рассказывала, что в большом страшном доме что-то стукнуло, и она со страху спрыгнула с печки и залезла под одеяло к уже мертвому брату. Фельдшер потом созналась, что она всё поняла, просто не хотела расстраивать бабушку.
Как-то раз бабушка снова пришла поиграть в карты к соседу, он ещё раз поглядел на её ладонь и сказал, что рука у неё изменилась и что дочка останется жива.
Шли годы, в 1956 году состоялся XX съезд партии, на котором Хрущёв развенчал культ личности Сталина. Из бригады моего деда в село вернулся единственный человек. Жёны ходили спрашивали у него, не знает ли он что-то о своих товарищах, но он сказал, что, когда их привезли в Вологду, сразу же развели по разным камерам, и он ничего не знает о членах своей бригады. Вернулся он совсем больным и вскоре умер.
Моя мать выросла, вышла замуж, у нее родилась моя старшая сестра Галя. Когда Гале было три года, на пороге бабушкиной избушки появился милиционер и спросил:
– Где, бабушка, твой муж?
Она ответила:
– Как увезли в тридцать седьмом, так больше ни слуху ни духу.
– Мужа твоего оправдали, – сказал милиционер. – Сходи в сельсовет и получи денежную компенсацию в размере двухмесячного оклада, ровно
триста рублей.
Вот на эти самые деньги моя бабушка и купила моей маме ту самую швейную машинку, которую я помню с детства. Уже в самом начале девяностых годов прошлого века была создана комиссия, куда можно было обратиться и узнать о судьбе своих репрессированных родственников.
Я написала туда письмо от лица своей матери, и вскоре нам пришел ответ, из которого мы поняли, что никакие золотые руки моему деду не помогли остаться в живых, он вообще не сидел в лагере, его просто расстреляли 13 января 1938 года, ровно через сорок дней после ареста.
Моя мама получала небольшие льготы до конца своих дней как пострадавшая от репрессий. Давно нет моей бабушки, давно нет моих родителей, а швейная машинка до сих пор стоит у меня в спальне. Она в рабочем состоянии, но ею уже никто не пользуется, на ней просто стоит японский телевизор.
Когда не стало моих родителей, мне говорили: «Отдай её кому-нибудь или выкинь, зачем она тебе?».
312 голосов
