на фронте
на фронте
Место рождения: Няндома
Год рождения: 1988
Профессия: журналист, связи с общественностью, пресс-секретарь Собрания депутатов Няндомского округа.
«Няндома для меня – это родной дом, родные люди. С каждым уголком здесь связаны тёплые воспоминания. Мой город, моё место силы».
Мои мама и папа родом из маленькой мошинской деревушки, которой теперь уже и на свете нет. Я и сама родилась в Моше в 1927 году, но в возрасте 12 лет мне с отцом пришлось переехать в Няндому на заработки. Тогда у нас было плохо с деньгами, потому что папа только что вернулся с финской войны.
Мы приехали в гортоповский барак к моему дяде. Гортопом называлось городское предприятие по заготовке топлива, его работники заготавливали дрова, а жильё им давали в этих бараках. Папа занимался своей работой, а я как могла ему помогала: собирала ягоды и относила их в городскую больницу, варила там на кухне компоты. За свой труд я получала четыре рубля. На заработанные деньги купим мы мешок чёрного хлеба, проведёт меня отец к дому колхозника, а я там с мешком жду дядю – тот работал
шофёром грузовика и ездил в Мошу. Таким способом мы с ним передавали помощь своей семье в деревню. Спустя несколько месяцев, осенью, к нам переехали мама, бабушка, братья и сестры, а ещё корова. Нам от гортопа предоставили жильё – сторожевой домик прямо за забором военного городка, в котором теперь размещается школа №2.
…Однажды в выходной день папа утром ушёл в леспромхоз к сватам в гости. А в обед пришло страшное известие: началась война. Все соседи плачут, бегают в полном
смятении, не зная, что делать. Вечером вернулся папа, сел на табурет и так горько заплакал, что у меня аж сердце сжалось. Собрал нас всех, а самому малому-то всего
четыре недели от роду, обнял крепко-крепко… Ночь на дворе, тишина, мы все плачем, папа и говорит: «Ой, ребята-ребята… Эта война-то не с финнами, а с немцами… Бывать ли мне дома когда-нибудь ещё? Как вы тут будете? Я не знаю, Аннушка. Ты ведь самая старшая, на тебе будет мно-о-о-го всего…». Так и получилось.
В первую же неделю после объявления войны всех мужиков забрали фронт, одни женщины остались. Им пришлось работать и за себя, и за мужа, а у всех же дети. И меня позвали работать нянькой в одной квартире, присматривать за детьми из нескольких семей. Мне поручили четырёх детей, которым и одного месяца не было, пятерых в возрасте от 3 до 5 лет, ещё троим в тот год в школу идти.
А мне самой 14 лет, семь классов образования. Но ничего, управлялась как-то. Настираю пелёнки, ребят намою, накормлю, уложу. А в свободное время пишем, рисуем, танцуем, песни поём. А сказки-то
мои они как полюбили! Сама сочиняла, на ходу придумывала и рассказывала. Уснут, а я полы мою. Четыре месяца так проработала. Мне нравилось.
Мы приехали в гортоповский барак к моему дяде. Гортопом называлось городское предприятие по заготовке топлива, его работники заготавливали дрова, а жильё им давали в этих бараках. Папа занимался своей работой, а я как могла ему помогала: собирала ягоды и относила их в городскую больницу, варила там на кухне компоты. За свой труд я получала четыре рубля.
На заработанные деньги купим мы мешок чёрного хлеба, проведёт меня отец к дому колхозника, а я там с мешком жду дядю – тот работал шофёром грузовика и ездил в Мошу. Таким способом мы с ним передавали помощь своей семье в деревню. Спустя несколько месяцев, осенью, к нам переехали мама, бабушка, братья и сестры, а ещё корова. Нам от гортопа предоставили жильё – сторожевой домик прямо за забором военного городка, в котором теперь размещается школа №2. Папа этот домик привёл в порядок, отремонтировал. Хоть жильё было маленьким, но нашей большой семье места хватало.
…Однажды в выходной день папа утром ушёл в леспромхоз к сватам в гости. А в обед пришло страшное известие: началась война. Все соседи плачут, бегают в полном смятении, не зная, что делать. Вечером вернулся папа, сел на табурет и так горько заплакал, что у меня аж сердце сжалось. Собрал нас всех, а самому малому-то всего четыре недели от роду, обнял крепко-крепко…
Ночь на дворе, тишина, мы все плачем, папа и говорит: «Ой, ребята-ребята… Эта война-то не с финнами, а с немцами… Бывать ли мне дома когда-нибудь ещё? Как вы тут будете? Я не знаю, Аннушка. Ты ведь самая старшая, на тебе будет мно-о-о-го всего…». Так и получилось.
В первую же неделю после объявления войны всех мужиков забрали фронт, одни женщины остались. Им пришлось работать и за себя, и за мужа, а у всех же дети. И меня позвали работать нянькой в одной квартире, присматривать за детьми из нескольких семей. Мне поручили четырёх детей, которым и одного месяца не было, пятерых в возрасте от 3 до 5 лет, ещё троим в тот год в школу идти.
А мне самой 14 лет, семь классов образования. Но ничего, управлялась как-то. Настираю пелёнки, ребят намою, накормлю, уложу. А в свободное время пишем, рисуем, танцуем, песни поём. А сказки-то мои они как полюбили! Сама сочиняла, на ходу придумывала и рассказывала. Уснут, а я полы мою. Четыре месяца так проработала. Мне нравилось.
15 лет,
Лауреат II степени
Но однажды я повстречалась со своей учительницей, радостно и в подробностях рассказала ей про свой труд. Она выслушала и строго велела отказаться от этой работы.
«Я слышала, – говорит, – что из Архангельска должна приехать проверка по детским садам и яслям. Все незаконные садики оштрафуют, а вас в тюрьму посадят. Смотреть за такими малыми детьми – на это ведь разрешение надо». Я так перепугалась! И в тот же день уволилась. Так потом тосковала по моим деткам-то, сил не было! При встрече на улице они меня всегда крепко обнимали и говорили, что снова хотят в мой «садик».
…Перед тем как папа пропал без вести, мы успели с ним «поговорить» через письма. Даже сейчас удивляюсь, как я такая маленькая догадалась зашифровать своё послание, а
папа разгадать мой шифр? Пишу ему: «Папа, ты на фронте случайно не встречал Шурку Пронина? А если встречал, то на каком фронте?». А Шурка Пронин – это вымышленное
имя. Получаю ответ: «Аннушка, встретил я его, на Ленинградском фронте. (И город назвал, но я забыла уже, какой). Живёт он хорошо, в боях участия не принимает – служит поваром». Это папа про себя ведь рассказал.
Только благодаря этим зацепкам нам спустя два года удалось установить место гибели отца, а так он считался без вести пропавшим.
Получив похоронку, мы рыдали всей семьёй. Эти письма я долго хранила у себя, но потом вышла замуж, уехала из дома и больше никогда их не видела.
А погиб папа при таких обстоятельствах, что до сих пор в них сложно поверить. Историю его гибели рассказал дядя Митя, не помню фамилию, он вернулся с войны и жил в
переулке Бабушкина. Он разыскал меня и поведал обстоятельства смерти моего папы: «Батька твой заболел гастритом и попал в госпиталь. Вылечившись от недуга, он
выписался и вдвоём с товарищем, которого тоже отпустили из больницы, отправился в свою часть. Вышли они на улицу, а у крыльца госпиталя стоит танкист, облокотившись на свой танк. Не знаю, что он там делал, но говорит: «Мужики, далеко вам? Мне всё равно ехать, давайте подвезу, на танке живо домчим!». Те согласились и сели в машину. Едва только тронулись с места и проехали несколько метров, как сверху на них немецкий самолёт сбросил бомбу. Все трое погибли мгновенно».
«Я слышала, – говорит, – что из Архангельска должна приехать проверка по детским садам и яслям. Все незаконные садики оштрафуют, а вас в тюрьму посадят. Смотреть за такими малыми детьми – на это ведь разрешение надо». Я так перепугалась! И в тот же день уволилась. Так потом тосковала по моим деткам-то, сил не было! При встрече на улице они меня всегда крепко обнимали и говорили, что снова хотят в мой «садик».
…Перед тем как папа пропал без вести, мы успели с ним «поговорить» через письма. Даже сейчас удивляюсь, как я такая маленькая догадалась зашифровать своё послание, а папа разгадать мой шифр? Пишу ему: «Папа, ты на фронте случайно не встречал Шурку Пронина? А если встречал, то на каком фронте?». А Шурка Пронин – это вымышленное имя. Получаю ответ: «Аннушка, встретил я его, на Ленинградском фронте. (И город назвал, но я забыла уже, какой). Живёт он хорошо, в боях участия не принимает – служит поваром». Это папа про себя ведь рассказал.
Только благодаря этим зацепкам нам спустя два года удалось установить место гибели отца, а так он считался без вести пропавшим. Получив похоронку, мы рыдали всей семьёй. Эти письма я долго хранила у себя, но потом вышла замуж, уехала из дома и больше никогда их не видела.
А погиб папа при таких обстоятельствах, что до сих пор в них сложно поверить. Историю его гибели рассказал дядя Митя, не помню фамилию, он вернулся с войны и жил в переулке Бабушкина. Он разыскал меня и поведал обстоятельства смерти моего папы: «Батька твой заболел гастритом и попал в госпиталь. Вылечившись от недуга, он выписался и вдвоём с товарищем, которого тоже отпустили из больницы, отправился в свою часть.
Вышли они на улицу, а у крыльца госпиталя стоит танкист, облокотившись на свой танк. Не знаю, что он там делал, но говорит: «Мужики, далеко вам? Мне всё равно ехать, давайте подвезу, на танке живо домчим!». Те согласились и сели в машину. Едва только тронулись с места и проехали несколько метров, как сверху на них немецкий самолёт сбросил бомбу. Все трое погибли мгновенно».
Боль этой истории я несу всю свою жизнь, не раз задаваясь вопросом: а что, если бы он пошёл пешком? Как бы сложилась наша жизнь? Ведь он не участвовал в боях, и шансы вернуться живым были столь высоки…
После детского садика я устроилась делопроизводителем в народный суд. Судья мне сообщил, что нам дали подшефный клуб имени Ленина (в нём размещался военный госпиталь №25/26), и мне нужно ходить туда подбадривать раненых.
Сразу скажу, что это стало моей отдушиной, моим главным делом, о котором я до сих пор вспоминаю с теплотой и радостью. К раненым я бегала постоянно, пела им песни, плясала. Бывало, за раз двести стишков спою. Пишу в одной палате письма под диктовку бойцов, а сама в это время песни пою, дверь открывается, заглядывает медсестра: «Мы уж
думали, сюда артисты какие приехали, а это Аннушка опять голосит!». А меня и видно-то с трудом, такая маленькая росточком, только слышно хорошо.
Главным врачом в госпитале была женщина по фамилии Поварнина. По званию майор, она была очень строгой, на вид большой и суровой. Проводя инструктаж, она грозно предупредила: «Хоть что-то у больных возьмёте, хоть кусочек сахара, больше сюда не зайдёте»!
В палате пять мужчин лежат, все с фронта, расспросят меня, где папа, что с ним, узнают, что нет его, жалеют. Угощают, протягивают что-то, а я им: «Не-не-не, не
возьму! И не давайте! Нам строго-настрого велели ничего не брать, иначе прогонят. А я хочу быть тут с вами»…
Помню, самой большой радостью было, когда нас брали к поезду встречать раненых. Мы втроём (я и две девчонки постарше, им по 15 лет) возьмём сани, погрузим двух больных и тянем сани к госпиталю: двое впереди, одна сзади.
Порой я и в два часа ночи возвращалась из госпиталя. Однажды ночью прихожу домой и вижу: сидит мама, кормит моего брата грудью, а он, завёрнутый в папин пиджак, тихонько соскальзывает с рук на пол, чуть не упал. Я его подхватила и вместо соски свой язык подсунула. Он чмокал-чмокал, да и уснул. Я маму бужу: «Иди, поспи». А она берёт полено и под голову себе вместо подушки. Я ей: «Ты чего? Подушка же есть!», а она в ответ: «Вырастешь – поймёшь». Потом я поняла: маме в пять утра вставать, топить печи в бараках, кипяток греть для семей, убирать (она уборщицей работала) – нельзя проспать.
День да через день я бегала к своим подопечным. Газеты им читала на всю палату, новости рассказывала, письма под диктовку бойцов писала. Они меня прозвали Нюра Маленькая, из-за роста моего. Порой таскала с собой патефон, все старинные мамины песни им перепою, да так отплясываю, только пятки брякают на половицах.
Ой, случилась однажды со мной такая история. Нарочно не придумаешь. Как-то прихожу в свою палату, а там одна койка в углу пустовала – бойца выписали на днях. Гляжу, а она снова занята: лежит на ней замотанный с головы до ног в бинты человек. Одни глаза видны, нос и губы торчат, а ещё кисти рук остались свободными от бинтов.
Ну, я отплясала своё, мужчины хвалят, по имени называют, а этот в бинтах говорит: «Нюра, подойди сюда». Вынимает из тумбочки конверт, лист бумаги и механический карандаш. И начинает диктовать мне письмо: «Анфиса, здравствуйте, это вам пишет работник госпиталя. Вчера вечером привезли вашего мужа, а ночью он умер. Сегодня его похоронили на няндомском кладбище. Он, видимо, был ранен в голову. Больше ничего не знаю. До свидания, Нюра Маленькая».
Я листок согнула, адрес под диктовку подписала – какое-то село за Уралом. А остальные
четверо раненых сидят в палате, ошарашенно смотрят друг на друга, на меня, неодобрительно качают головой: «Ты на что девку пихаешь?». А тот в ответ только велел бросить письмо в ящик по пути домой. Я ему киваю: «Забегу-забегу, брошу».
А сама прибежала домой, письмо распечатала, взяла свой листок и всё описала: что вижу глаза его, что нос, рот, руки целые. А он заставил меня написать, что умер. «Но я вам пишу правду, потому что я пионерка, а пионеры никогда не врут. Лежит он в госпитале №25/26, а долго ли лежать будет, не знаю». Написала всё как на духу, указала адрес госпиталя, номер палаты, заклеила конверт и благословясь отправила. На другой раз «забинтованный» спрашивает, отправила ли, а я отвечаю, мол, а как же. Мужики глядят с
укором: ладно тот ранен, не в себе, а малая-то что творит!
Не прошло и 20 дней, как-то в конце месяца забегаю в палату: «Всем здравствуйте, родненькие!», а они: «Привет! Нюра Маленькая пришла!». Вдруг вижу в углу у койки
моего «забинтованного» со стула поднимается женщина в накинутом на плечи белом халате: «Так это и есть та самая Нюра Маленькая?». Крепко так обняла меня, прижала к
себе и говорит: «Спасибо, Нюрушка, тебе за твоё письмо. Я ведь за ним приехала, мне начальник разрешил, мы завтра рано утром домой поедем». Столько раз поцеловала! А я
ей только и ответила: «Я ведь пионеркой была!». И она его увезла.
Я листок согнула, адрес под диктовку подписала – какое-то село за Уралом. А остальные четверо раненых сидят в палате, ошарашенно смотрят друг на друга, на меня, неодобрительно качают головой: «Ты на что девку пихаешь?». А тот в ответ только велел бросить письмо в ящик по пути домой. Я ему киваю: «Забегу-забегу, брошу».
А сама прибежала домой, письмо распечатала, взяла свой листок и всё описала: что вижу глаза его, что нос, рот, руки целые. А он заставил меня написать, что умер. «Но я вам пишу правду, потому что я пионерка, а пионеры никогда не врут. Лежит он в госпитале №25/26, а долго ли лежать будет, не знаю». Написала всё как на духу, указала адрес госпиталя, номер палаты, заклеила конверт и благословясь отправила. На другой раз «забинтованный» спрашивает, отправила ли, а я отвечаю, мол, а как же. Мужики глядят с укором: ладно тот ранен, не в себе, а малая-то что творит!
Не прошло и 20 дней, как-то в конце месяца забегаю в палату: «Всем здравствуйте, родненькие!», а они: «Привет! Нюра Маленькая пришла!». Вдруг вижу в углу у койки моего «забинтованного» со стула поднимается женщина в накинутом на плечи белом халате: «Так это и есть та самая Нюра Маленькая?». Крепко так обняла меня, прижала к себе и говорит: «Спасибо, Нюрушка, тебе за твоё письмо. Я ведь за ним приехала, мне начальник разрешил, мы завтра рано утром домой поедем». Столько раз поцеловала! А я ей только и ответила: «Я ведь пионеркой была!». И она его увезла.
9 мая 1945-го объявили Победу! Я бегом мчалась из гортопа в госпиталь, бежала босиком по дороге, о камни все ноги побила, но не замечала этого, так мне хотелось счастливой вестью поделиться с ранеными! Забегаю в палату, а у меня все ноги в крови. Мужчины сразу позвали медсестру, она обработала раны йодом, забинтовала их. Сижу, обе ноги в
бинтах, и говорю пациентам: «Ой, миленькие, вы-то сейчас все домой поедете. А у меня-то папы больше нет, некому к нам домой ехать…».
…Госпитали расформировали сразу же после войны. Один такой был в школе имени Пушкина. Когда всех выписали, туда привезли целый вагон немцев. Это я гораздо позже узнала, что там размещались обычные люди – мирные мужчины из Германии, женщин не было. А тогда, в детстве, мы всех немцев считали фашистами, убийцами наших отцов. Честно сказать, без преувеличения, немцев мы представляли себе рогатыми и с ярко-рыжими волосами – такими мы их видели на советских плакатах, расклеенных в городе.
Мы были уверены, что они такие и есть на самом деле. Прибежали на них смотреть, а оказалось, это простые люди, такие же, как наши, только морды у них полные. Всю свою обиду и ненависть мы выплеснули на этих немцев: кидали в них камни и кричали: «Фашисты проклятые!», а они в ответ: «Киндер! Киндер»!
Под конец войны я успела ещё поработать в госбанке – печатала на машинке, дебет с кредитом сводила. А в 1946-м освободилось место в регистратуре старой
железнодорожной больницы. Мне подружка предложила туда пойти, и я, не раздумывая, в тот же день пришла устраиваться. Проработала я там целых 39 лет, до самого выхода на пенсию в 1982 году.
Мне очень нравилась эта работа, был прекрасный и очень дружный коллектив, который я вспоминаю с большой теплотой. До 1950-х годов при больнице было собственное подсобное хозяйство: держали коров, баранов, растили картошку, клубнику, разные ягоды, заготавливали сено и дрова. Я и сама ездила в Савинск на заготовку: там вместе с другими грузила дрова в вагон, а здесь его разгружала.
Помню, когда карточки отменили, я целую ночь выстояла в очереди за хлебом. Купила буханку чёрного хлеба, пришла к себе на работу в поликлинику, полбуханки нарезала, в чашку кипятку налила и за раз всё съела! Сижу такая сытая, я это чувство до сих пор помню, и говорю: «Вот теперь я наконец-то впервые после войны наелась досыта».
Никогда этого не забуду...
А в начале 1980-х открылась новая железнодорожная больница, из старого здания вывезли всё оборудование, мебель и технику, и старые помещения мгновенно оказались заброшенными. На этом и закончилась целая эпоха в моей жизни, её лучшая часть.
299 голосов
